Томас Нагель «Что все это значит? Очень краткое введение в философию» (главы 2-4)

Глава 2.

ОТКУДА МЫ ВООБЩЕ ЧТО-ЛИБО ЗНАЕМ?

Если вы задумаетесь над этим вопросом, то выяснится: содержание вашего сознания — это единственное, в чем вы можете быть уверены.

В чем бы вы ни были убеждены — в существовании солнца, луны, звезд; дома и местности, в которых вы живете; исто­рии, науки, других людей, наконец, собственного тела, — все это основано на ваших переживаниях и мыслях, ощуще­ниях и чувственных восприятиях. Это все, с чем вы имеете дело непосредственно, смотрите ли в книгу, которую держи­те в руках, ощущаете ли пол под ногами, вспоминаете ли о том, что Джордж Вашингтон был первым президентом США или что вода — это Н₂О. Все прочее — дальше от вас, чем внутренние переживания и мысли, и дано вам только через них.

Обычно вы не сомневаетесь в существовании пола под ногами, дерева за окном или собственных зубов. По сути, большую часть времени вы вообще не задумываетесь о со­стояниях сознания, которые убеждают вас в существовании этих вещей: вам кажется, что вещи даны вам непосредствен­но. Но откуда вы знаете, что они существуют на самом деле?

Если вы станете настаивать, что внешний физический мир должен существовать, поскольку нельзя было бы видеть зда­ний, людей вокруг, звезд на небе, если бы не было вещей вовне, отражающих и посылающих свет на сетчатку ваших глаз, обусловливая тем самым ваши зрительные восприя­тия, то ответ, очевидно, будет таким: откуда вам все это известно? Ваше утверждение — всего лишь еще одно заяв­ление о существовании внешнего мира и вашем отношении к нему, основанное на свидетельстве ваших чувств. Но вы можете опереться на это специфическое свидетельство о причинах зрительных восприятий, только если вообще уже можете опереться на содержание своего сознания, свидетельствующего перед вами о существовании внешнего мира. А это как раз именно то, что требуется доказать. Если вы станете доказывать надежность одних ваших восприя­тий, апеллируя к другим вашим же восприятиям, вы попа­дете в замкнутый логический круг.

Выглядел бы мир для вас как-то по-другому, если бы на самом деле он существовал только в вашем сознании, если бы все, что вы принимаете за внешнюю реальность, было бы только бесконечным сном или галлюцинацией, от которых вы никогда не сможете очнуться? Если бы дело обстояло именно так, то, разумеется, вы и не смогли бы проснуться, как просыпаетесь ото сна, поскольку это означало бы, что нет никакого «реального» мира, в котором можно проснуть­ся. Так что, подобная ситуация, строго говоря, отличалась бы от нормального сна и естественной галлюцинации. Обычно мы представляем себе сон как то, что происходит в созна­нии человека, который на самом деле лежит в реальной по­стели в реальном доме, даже если во сне он сломя голову удирает от газонокосилки-убийцы по улицам Канзас Сити. Мы также исходим из того, что нормальный сон зависит от процессов, протекающих в мозгу спящего.

Но разве не может оказаться, что все ваши восприятия — это один бесконечный сон, вне которого нет никакого ре­ального мира? Откуда вы знаете, что это не так? Если весь ваш опыт — это сон, вне которого ничего нет, то любые до­воды, с помощью которых вы пытаетесь доказать самим себе, что внешний мир существует, окажутся всего лишь частью этого сна. Если вы стукнете кулаком по столу или ущипнете себя, то услышите звук удара или ощутите боль от щипка, но все это будет лишь еще одним явлением в вашем созна­нии, — как и все остальное. В этом нет никакого смысла: если вы хотите выяснить, выводит ли то, что внутри вашего сознания к чему-то, что вне его, то вам нельзя отталкивать­ся от того, как вещи представляются изнутри вашего со­знания.

Но от чего же еще можно оттолкнуться? Все, что вы зна­ете о чем бы то ни было, дано вам не иначе, как посредством вашего сознания — будь то в формах восприятия, или све­дений, почерпнутых из книг или от других людей, или сви­детельств памяти; и это полностью согласуется с тезисом, что вообще все из сознаваемого вами существует исключи­тельно внутри вашего сознания.

Возможно даже, что у вас нет тела или головного мозга, ведь все ваши представления о них возникли только благодаря свидетельствам ваших чувств. Вы никогда не ви­дели своего мозга, вы просто убеждены, что он имеется у всех и каждого; но даже если бы вы и увидели его (или думали, что увидели), это было бы лишь еще одним зри­тельным восприятием. Может статься, что вы, как субъект восприятия, суть единственная вещь на свете, которая су­ществует, и никакого физического мира нет вообще — ни звезд, ни земного шара, ни других людей. Может, даже и пространства никакого нет.

Наиболее радикальный вывод, который можно извлечь из сказанного, таков: ваше сознание — это единственное, что существует. Такой взгляд называется солипсизмом. Он стоит особняком, и у него совсем немного сторонников. Как вы можете догадаться по этому замечанию, сам я к их числу не принадлежу. Если бы я был солипсистом, то, наверное, не стал писать эту книгу — ведь я бы не верил, что суще­ствуют читатели. С другой стороны, будь я солипсистом, я бы, возможно, все же взялся за ее написание, чтобы сделать свою внутреннюю жизнь более разнообразной и интересной: она обогатилась бы впечатлениями от того, как книга будет выглядеть, выйдя из печати, как ее будут читать и как о ней будут отзываться и т.д. Я мог бы даже вообразить свое впечатление от получения — если повезет — еще и авторс­кого гонорара.

Возможно, солипсистом являетесь вы: в таком случае вы будете рассматривать эту книгу как плод вашего собствен­ного сознания, вступающий в существование в лоне вашего опыта по мере того, как вы ее читаете. Разумеется, ничего из того, что я могу сказать о себе, не докажет вам, что я на самом деле существую или же что существует в качестве физического объекта эта книга.

С другой стороны, вывод, что на свете нет ничего и нико­го, кроме вас, — это вывод более сильный, чем то позволяют сделать наличные свидетельства сознания. Опираясь на содержание своего сознания, вы не можете знать, что внеш­него мира не существует. Наверное, правильнее было бы сделать более скромный вывод: вы не знаете ничего, что вы­ходило бы за пределы ваших впечатлений и переживаний. Внешний мир, может быть, существует, а может быть — и нет; а если и существует, то он, может быть, совершенно не таков, а может быть, и именно таков, каким он нам пред­ставляется, — у вас нет никакой возможности сказать на этот счет что-либо определенное. Такая точка зрения на су­ществование внешнего мира называется скептицизмом.

Возможна и более сильная версия скептицизма. Аргумен­ты, аналогичные приведенным, показывают, что вы ничего не знаете даже о своем собственном существовании в про­шлом и о своем прошлом опыте, поскольку все, с чем вы имеете дело, — это наличное в данный момент содержание вашего сознания, включая и впечатления памяти. Если вы не можете быть уверены, что мир вне вашего сознания су­ществует сейчас, то как можно быть уверенным, что сами вы существовали прежде, до настоящего момента? Откуда вы знаете, что не начали существовать всего лишь несколь­ко минут назад, причем уже вместе со всеми своими воспо­минаниями? Единственной порукой тому, что вы все-таки не могли появиться на свет пару минут назад, служат наши представления о том, как люди производятся на свет и как у них образуются воспоминания; эти представления, в свою очередь, опираются на представления о том, что происходи­ло в прошлом. Но сослаться на эти представления в доказа­тельство своего существования в прошлом, значит, снова оказаться в замкнутом логическом круге. Вы бы уже исхо­дили из реальности прошлого при доказательстве этой ре­альности.

Кажется, мы зашли в тупик: вы ни в чем не можете быть уверены, за исключением содержания своего сознания в дан­ный момент. И судя по всему, любые шаги, которые вы по­пытаетесь предпринять, чтобы выйти из этого затруднения, ничего не дадут: любой ваш аргумент будет строиться на посылке, справедливость которой вы будете стараться дока­зать, а именно что за пределами вашего сознания существу­ет реальный мир.

Допустим, к примеру, что вы утверждаете: внешний мир должен существовать, поскольку невероятно и немыслимо, чтобы за всеми нашими восприятиями не стояло нечто допускающее хоть какое-то объяснение в терминах внешних причин. В ответ на это скептик может сделать два замеча­ния. Во-первых, даже если такие причины и существуют, как вы можете, исходя из содержания своего опыта, ска­зать, каковы они? Ведь вы никогда непосредственно не на­блюдали ни одной из них. Во-вторых, на чем основано ваше убеждение, что всему должно находиться какое-то объясне­ние? Действительно, ваше естественное, нефилософское пред­ставление о мире исходит из того, что процессы, протекаю­щие в сознании, вызваны — по крайней мере отчасти — внешними по отношению к ним факторами. Но вы не може­те принять это представление за истину, если намерены до­копаться до сути и понять: откуда вы вообще что-либо зна­ете о мире вне вашего сознания. А описанный принцип не­возможно доказать, просто рассматривая внутреннее содер­жание вашего сознания. Этот принцип может казаться вам весьма правдоподобным, но какие у вас основания полагать, что он приложим к миру?

Наука тоже не поможет нам справиться с этой пробле­мой, как бы ни казалось, что она способна на это. Обычно научное мышление опирается на универсальные принципы объяснения, переходя от видимой на первый взгляд карти­ны положения дел в мире к разнообразным концепциям, описывающим мир, как он есть на самом деле. Мы пытаем­ся объяснить явления на языке теории, описывающей скры­тую за ними реальность — реальность, которую мы не мо­жем наблюдать непосредственно. Именно таким образом физика и химия приходят к выводу, что все вокруг состоит из мельчайших и невидимых атомов. Можем ли мы утверж­дать, что всеобщая вера в существование внешнего мира имеет такую же научную подоплеку и обоснование, как и вера в существование атомов?

Скептик ответит, что научное мышление поднимает всю ту же скептическую проблему, с которой мы уже познако­мились: наука столь же уязвима перед ней, как и восприя­тие. Откуда мы знаем, что мир за пределами нашего созна­ния соответствует нашим представлениям о правильном теоретическом объяснении наблюдаемых явлений? Если уж мы не можем обосновать надежность наших чувственных восприятий по отношению к внешнему миру, то думать, будто мы можем опереться на научные теории, у нас тоже нет никаких оснований.

Но к этой проблеме можно подойти и совершенно по-другому. Некоторые утверждают, что подобный радикальный скептицизм — бессмыслица, поскольку бессмысленна сама идея внешней реальности, с которой никто и никогда не может иметь дела. От сна, например, можно проснуться и обнаружить, что вы, оказывается, только что спали. Гал­люцинация — это нечто такое, по поводу чего другие люди (и вы сами спустя какое-то время) могут убедиться, что привидевшегося предмета на самом деле просто нет. Вос­приятия и видимости, которые не соответствуют реальнос­ти, обязательно войдут в противоречие с другими восприя­тиями, которые ей все-таки соответствуют, в противном случае говорить о расхождении видимости и реальности не имеет смысла.

С этой точки зрения сон, от которого вы никогда не мо­жете проснуться, — это вообще не сон: это уже будет реаль­ность, подлинный мир, в котором вы живете. Наше пред­ставление о существующих вещах — это просто представле­ние о том, что доступно наблюдению. (Такой взгляд иногда называют верификационизмом.) Подчас наши наблюдения бывают ошибочны, но это означает лишь, что их можно ис­править и уточнить с помощью других наблюдений, как это и происходит, когда вы просыпаетесь или, допустим, обна­руживаете, что приняли за змею тень на траве. Но если пра­вильное представление о вещах (у вас или у кого-нибудь другого) вообще невозможно, то утверждение, что ваши впе­чатления о мире не истинны, не имеет смысла.

Если сказанное нами справедливо, то получается, что скептик попадает впросак. Он обманывает сам себя, если думает, что может себе представить, будто его собственное сознание — это единственное, что вообще существует. Это именно самообман, поскольку тезис, что физического мира на самом деле не существует, не может быть истинным, если кто-либо не может воочию убедиться, что его не существует. А скептик как раз и пытается представить себе, что нет никого, кто мог бы убедиться в этом и в чем бы то ни был⁰ еще, кроме, конечно, самого скептика; а все, чему он может быть свидетелем-наблюдателем, — это содержание его собственного сознания. Так что, солипсизм — это бессмыслица. Он пытается «вычесть» внешний мир из совокупности моих впечатлений, однако терпит при этом неудачу, ибо в отсутствие внешнего мира они перестают быть просто впе­чатлениями, а становятся восприятиями самой реальности. Обладает ли этот аргумент против солипсизма и скепти­цизма какой-либо силой? Нет, если реальность мы не опре­деляем как нечто доступное нашему наблюдению. Но дей­ствительно ли мы не способны понять, что такое реальный мир и факты реальности, которые никто не может наблюдать — ни человек, ни какие-то иные существа?

Скептик скажет: если внешний мир существует, наполняющие его предметы должны быть наблюдаемы именно потому, что они существуют, но не наоборот: существовать, — не то же самое, что быть наблюдаемым. И хотя мы извле­каем идею сна и галлюцинации из тех случаев, когда, как сами думаем, мы можем наблюдать противоположность меж­ду нашим внутренним опытом и реальностью, эта идея, без сомнения, подходит и к случаям, когда реальность недо­ступна наблюдению.

Если так, то отсюда, по-видимому, следует, что не такая уж бессмыслица думать, что мир может состоять только лишь из содержания нашего сознания, — хотя ни вы, ни кто-либо другой не смогли бы удостовериться, что так оно и есть на самом деле. А если это не бессмыслица, а возможность, с которой следует считаться, то, опять-таки, любые попытки доказать ее ложность неизбежно приведут к безвыходному логическому кругу. Так что, может быть, из тюрьмы вашего сознания тоже нет выхода. Эту ситуацию иногда называют эгоцентрическим тупиком.

И тем не менее даже после всего сказанного я вынужден констатировать: практически невозможно всерьез поверить, что вещи окружающего нас мира, возможно, в действитель­ности не существуют. Наше приятие и доверие к миру носят Инстинктивный и властный характер: мы не можем отка­заться от них так просто, из одних только философских соображений. И живем, и действуем мы вовсе не так, как если бы другие люди и предметы существовали: мы убеждены, что они действительно существуют, даже после того, как тщательно продумали и уяснили себе те аргументы, из которых, казалось бы, следует, что у нас нет никаких основа­ний для такого убеждения. (У нас могут быть основания для конкретной уверенности в существовании конкретных ве­щей, например мышки, забравшейся в хлебницу. Но подоб­ная уверенность обоснована общей системой наших пред­ставлений о мире. А это меняет дело — ведь такая система уже предполагает существование внешнего мира.)

Если убеждение в существовании мира вне нашего созна­ния возникает в нас столь естественным образом, то, навер­ное, для него и не нужно искать оснований. Мы можем про­сто опереться на него в надежде на свою правоту. По сути, так и поступает большинство из нас, оставив попытки обо­сновать это убеждение: даже если мы не в состоянии опро­вергнуть скептицизм, жить в согласии с ним тоже не мо­жем. Но это значит, что мы продолжаем придерживаться самых обычных представлений о мире, невзирая на то, что (а) они могут быть совершенно ложными и что (б) у нас нет никаких оснований исключить такую возможность.

Итак, мы остаемся при следующих трех вопросах:

1.Можно ли считать осмысленной возможность того, что содержание вашего сознания — это единственное, что суще­ствует; или что, если даже мир вне вашего сознания и суще­ствует, он совершенно не похож на то, каким вы себе его представляете?

2.Если такое положение вещей возможно, то есть ли у вас какие-нибудь средства доказать самим себе, что все на самом деле обстоит не так?

З.Если вы не в состоянии доказать, что вне вашего созна­ния хоть что-нибудь существует, допустимо ли тем не менее продолжать верит в существование внешнего мира?

Глава 3.

ДРУГИЕ СОЗНАНИЯ

 Существует особая разновидность скептицизма, сохраня­ющая свою значимость, даже если вы признаете, что ваше сознание — не единственное, что реально существует, а есть еще физический мир, который мы видим и ощущаем вокруг себя, включая и наше собственное тело. Речь идет о скепти­цизме по поводу природы и даже самого существования иных сознаний, иного, чем наш, опыта.

Что мы знаем о том, что происходит в чужом сознании? Ведь нашему наблюдению доступны только тела других су­ществ, не исключая и людей. Вы смотрите на то, что они делают, слышите их речь и другие звуки, которые они изда­ют, видите, как они реагируют на окружающее — что их привлекает, а чего они избегают, что они едят и т.д. Вы можете, кроме того, произвести вскрытие и посмотреть, как физически устроено тело того или иного существа, сравнив, если нужно, его анатомию со своей собственной.

Но ничто из перечисленного не дает вам прямого доступа к их переживаниям, чувствам и мыслям. Единственный по-настоящему доступный нам внутренний опыт — это наш собственный, а любые представления о психической жизни Других существ основаны на наблюдении за их поведением и физическим строением их тел.

Простой пример: вы с приятелем лакомитесь шоколад­ным мороженым. Откуда вы знаете, что оно на вкус такое же для него, как и для вас? Вы можете отведать его порцию, но, если она такая же на вкус, как и ваша, это означает лишь, что они одинаковы по вкусу для вас: вы не можете почувствовать, каково мороженое на вкус для него. И нет, по-видимому, никакой возможности непосредственно срав­нить два этих вкусовых ощущения.

Конечно, вы можете сказать, что поскольку вы оба обла­даете одной и той же человеческой природой и умеете отличать сорта мороженого по вкусу (например, с закрытыми глазами можете определить, где шоколадное, а где ваниль­ное мороженое), то, скорее всего, ваши вкусовые ощущения одинаковы. Но откуда вы знаете, что это так? Единственная доступная вам связь между сортом и вкусом морожено­го — это ваш собственный вкусовой опыт. Так какие же у вас основания думать, что подобная взаимосвязь имеет мес­то и у других людей? Что противоречивого в том, что шоко­лад на вкус другого человека таков же, как ваниль — на ваш, и наоборот?

Этот же вопрос можно задать и по поводу других форм опыта. Откуда вы знаете, что красный цвет не восприни­мается вашим приятелем так же, как вами — желтый? Ра­зумеется, если вы спросите его, какого цвета пожарная ма­шина, то он ответит: красного, как кровь, а не желтого, как одуванчик. Но ответит так потому, что, как и вы, использу­ет слово «красный» для описания цвета пожарной машины и крови, как он этот цвет воспринимает и независимо от того, каков бы этот цвет ни был на самом деле. Возможно, для него это тот цвет, который вы называете желтым или синим, а может, это такой цвет, какого вы никогда не виде­ли и даже не можете себе представить.

Чтобы опровергнуть сказанное, вам придется допустить, что вкусовые и цветовые восприятия единообразно и неиз­менно взаимосвязаны с определенными физическими раздра­жениями органов чувств у всех людей. Однако скептик ска­зал бы, что никаких свидетельств в пользу подобного допу­щения у вас нет; а в силу самого характера последнего и не может быть, поскольку вашему наблюдению доступна по­добная взаимосвязь только в вашем же собственном случае.

Столкнувшись с этим возражением, вам приходится со­гласиться, что в нем есть кое-какой резон. Соотношение между физическими раздражителями и восприятиями мо­жет и не быть в точности тем же самым у разных людей'. вкусовые и цветовые ощущения у двух любителей одного и того сорта мороженого могут несколько отличаться. В этом нет ничего удивительного, учитывая, что все люди физичес­ки в чем-то отличаются друг от друга. Но вы можете ска­зать, что различия в восприятиях не могут быть слишком велики, иначе мы смогли бы это сразу заметить. Например, может быть, чтобы шоколадное мороженое было на вкус для вашего приятеля таким же, как для вас лимон — в противном случае вы бы увидели это по выражению его лица.

Заметим себе, что последнее утверждение исходит из до­пущения уже другой общей для всех людей взаимосвязи — взаимосвязи между внутренним опытом и определенного рода наблюдаемыми реакциями. Но и здесь остается в силе все _тот же вопрос. Ведь связь между перекошенным лицом и тем, что вы называете кислятиной на вкус, вы наблюдаете только в своем собственном случае: откуда вы знаете, что та же самая связь существует и в других людях? А может, рот вашего приятеля скривился от того же ощущения, которое испытываете вы, когда едите овсянку?

Если мы будем последовательно и настойчиво задавать себе подобные вопросы, то перейдем от умеренного и безо­бидного скептицизма («Один ли и тот же вкус у шоколадно­го мороженого для вас и вашего приятеля?») к скептицизму гораздо более радикальному: а есть ли вообще хоть какое-то сходство и подобие между вашими и его восприятиями и переживаниями? Откуда вам известно, что, кладя что-то в рот, он вообще испытывает ощущение, которое вы называе­те вкусом! А вдруг это нечто такое, что вы назвали бы зву­ком, или нечто даже вовсе непохожее ни на что из того, что вы когда-либо испытывали или могли себе вообразить?

Если и дальше рассуждать в том же духе, мы придем, в конечном счете, к самому радикальному скептицизму во всем, что касается сознания других людей. С чего вы взяли даже, что ваш приятель наделен сознанием? Откуда вы зна­ете, что вообще существуют какие-то другие сознания, кро­ме вашего собственного?

Единственным непосредственно доступным вашему наблю­дению примером взаимосвязи между сознанием, поведени­ем, анатомией и внешними физическими факторами явля­ется ваш собственный опыт. Даже если бы у других людей и животных не было бы никаких переживаний и восприятий, вообще никакой внутренней психической жизни и они пред­ставляли бы собой всего лишь сложные биологические машины, — внешне они выглядели бы для вас точно так же. Так откуда же вы знаете, что они не таковы? Откуда вы знаете, что все другие существа вокруг вас — не лишенные сознания роботы? Ведь вы же никогда не заглядывали внутрь их сознания — да это попросту и невозможно, — а их физи­ческое поведение, возможно, целиком обусловлено чисто физическими причинами. Может быть, у ваших близких, соседей, у вашей кошки или собаки вообще нет никаких внутренних переживаний. А так это или не так — вы нико­им образом и никогда не сможете установить.

Вы не можете даже сослаться на свидетельства их пове­дения, включая и то, что они сами говорят по этому поводу, поскольку это предполагало бы в них такую же взаимосвязь внешнего поведения с внутренним опытом, как у вас самих; но как раз это-то вам и неизвестно.

Допуская возможность, что никто из окружающих не обладает сознанием, испытываешь жутковатое чувство. С одной стороны, такая возможность вполне логически мыс­лима, и никакими свидетельствами и очевидностями вы ее полностью не опровергнете. С другой — это нечто такое, в возможность чего вы не в состоянии по-настоящему пове­рить: вы инстинктивно убеждены, что во всех этих телах присутствует сознание, что эти глаза видят, а уши — слы­шат. Но если это убеждение инстинктивно, может ли оно быть подлинным знанием? Если уж вы допускаете возмож­ность ошибочности своей веры в существование других со­знаний, то разве не нужны какие-то более веские основа­ния, чтобы эту веру оправдать?

У этого вопроса есть и другая сторона, которая ведет мысль в совершенно ином направлении.

Как правило, в повседневной жизни все мы исходим из убеждения в сознательности окружающих; очень многие убеждены, что сознанием одарены также млекопитающие и птицы. Но вот в вопросе о том, сознают ли рыбы, насеко­мые, черви или медузы, мнения людей расходятся. Еще бо­лее сомнительно, что сознательными восприятиями облада­ют одноклеточные существа вроде амебы и инфузории, хотя и эти создания явственно реагируют на разнообразные раз­дражители. Большинство из нас убеждены, что у растений нет сознания, и уж практически никто не верит в сознание камня, горного озера, автомобиля или сигареты. Большин­ство из нас также — если вновь прибегнуть к примеру из биологии — сказали бы, поразмыслив, что отдельные клетки, из которых состоит наше тело, не испытывают никаких сознательных восприятий.

Но откуда мы все это знаем? С чего вы взяли, что дереву не больно, когда вы обрубаете у него сук? С того только, что оно не может выразить своей боли, поскольку не может дви­гаться? (А может, ему нравится, когда с него срезают вет­ви?) Откуда вы знаете, может, клетки вашей сердечной мыш­цы испытывают боль и крайнее волнение, когда вы вскачь взбегаете по крутой лестнице? Почему вы уверены, что ваш носовой платок ничего не чувствует, когда вы прибегаете к нему при насморке?

А как насчет компьютеров? Допустим, что их развитие достигло уровня, когда они могут управлять роботом, кото­рый внешне неотличим от собаки, ведет себя очень похоже и способен к сложной ориентации в окружающей среде — но при этом внутри остается просто множеством микросхем и кремниевых чипов. Могли бы мы каким-нибудь образом узнать, обладают или нет такие машины сознанием?

Конечно, приведенные примеры отличаются друг от дру­га. Если некая вещь не способна двигаться, она никак не может подтвердить своим поведением наличие чувств и вос­приятий. И если это не организм естественного происхожде­ния, то по своему внутреннему устройству он будет ради­кально отличаться от нас. Но какие у нас основания пола­гать, что только те объекты, чье поведение чем-то напоми­нает наше и чья видимая физическая структура в общих чертах сходна с нашей же, — что только они способны хоть на какие-нибудь восприятия и переживания? Весьма возмож­но, что деревья тоже чувствуют, только их чувства совер­шенно не похожи на наши, а мы не в состоянии ни понять эти чувства, ни убедиться в их наличии, поскольку нам не­доступна взаимосвязь между их внутренним опытом, его внешним проявлением и соответствующим воздействием физических условий. Мы могли бы установить подобную взаимосвязь лишь в том случае, если бы нам одновременно были доступны для наблюдения и внутренний опыт, и его обнаружение во внешних проявлениях. Но непосредствен­ный доступ к внутреннему опыту возможен для нас только в нашем собственном случае. По той же самой причине мы никоим образом не можем убедиться в отсутствии каких-либо переживаний, а значит, и какой-либо взаимосвязи по­добного рода, во всех иных случаях. Оснований утверждать, что дерево ничего не чувствует, у вас не больше, чем заяв­лять, что у червяка есть внутренний опыт — ведь в обоих случаях заглянуть внутрь невозможно.

Итак, вопрос заключается в следующем: что вы на самом деле можете знать о сознательной жизни других существ помимо того факта, что сами-то вы сознанием обладаете? Не может ли оказаться так, что сознательной жизни на свете гораздо меньше, чем вы предполагаете (вообще никакой, кроме вашей), или же, наоборот, гораздо больше (она прису­ща даже тем объектам, которые вы считали полностью ли­шенными какого-либо сознания)?

Глава 4.

ПРОБЛЕМА «СОЗНАНИЕ — ТЕЛО»

 Оставим в стороне скептицизм и предположим, что физи­ческий мир существует, включая ваши тело и мозг. Оста­вим и скептицизм по отношению к другим сознаниям. Я буду исходить из того, что вы обладаете сознанием, если вы согласитесь думать обо мне так же. Теперь зададимся вопро­сом: какова может быть связь между сознанием и мозгом?

Всем известно, что то, что происходит в сознании, зави­сит от того, что происходит с телом. Если ушибешь колено, оно болит. Если закроешь глаза — перестаешь видеть окру­жающее. Надкусишь плитку шоколада — ощутишь его вкус. Сильный удар по голове — и человек теряет сознание.

Все явственно свидетельствует: чтобы нечто произошло в вашем уме или сознании, должно что-то произойти в вашем мозгу. (Вы бы не ощутили боли в ушибленном колене, если бы по нервной системе не прошел импульс от ноги через спинной мозг в мозг головной.) Мы не знаем, что происхо­дит в мозгу, когда вы думаете: «Интересно, успею я сегодня зайти в парикмахерскую?» Но мы совершенно уверены: что-то обязательно происходит — что-то связанное с электрохи­мическими изменениями в миллиардах нервных клеток, из которых состоит наш головной мозг.

В отдельных случаях нам известно, как мозг воздейству­ет на сознание, а сознание — на мозг. Например, мы знаем, что возбуждение участков мозга в затылочной части головы вызывает зрительные образы. Известно и то, что, когда вы решаетесь взять еще один кусок торта, определенные груп­пы других нервных клеток посылают импульс мускулам вашей руки. Конечно, мы не знаем многих деталей, но одно ясно: сложные связи между тем, что происходит в нашем сознании, и теми физическими процессами, которые проте­кают в нашем мозгу, существуют. Как это происходит кон­кретно — вопрос науки, а не философии.

Но есть и философский вопрос касательно отношения со­знания и мозга, и заключается он в следующем: является ли ваше сознание чем-то отличным от вашего мозга, хотя бы и связанным с ним, или же оно и есть ваш мозг? Пред­ставляют ли собой ваши мысли, чувства, восприятия, ощу­щения и желания нечто такое, что происходит в дополнение ко всем физическим процессам в мозгу, или же они сами суть некоторые из этих процессов?

Что происходит, к примеру, когда вы откусываете от плит­ки шоколада? Шоколад тает на вашем языке, вызывая хи­мические изменения во вкусовых рецепторах; последние посылают электрические импульсы по нервным волокнам, соединяющим язык и мозг, и, когда эти импульсы достига­ют определенного участка мозга, они вызывают там даль­нейшие физические изменения; в конечном счете вы ощу­щаете вкус шоколада. Но что это такое! Может, это про­сто физическое событие в каких-то клетках головного моз­га или же это нечто такое, что обладает совершенно иной природой?

Если бы ученый-естествоиспытатель мог заглянуть под крышку вашей черепной коробки и посмотреть на ваш мозг в ту минуту, когда вы лакомитесь шоколадом, он увидел бы лишь серую массу нейронов. Если бы он применил измери­тельную аппаратуру, чтобы определить, что происходит в недрах вашего мозга, то обнаружил бы сложнейшие и мно­гообразные физические процессы. Но нашел бы он там вкус шоколада?

Думается, что он не нашел бы его в вашем мозге, по­скольку вкусовые ощущения от шоколада замкнуты в ва­шем сознании таким образом, что они недоступны никако­му стороннему наблюдателю — даже если тот вскроет ваш череп и заглянет в самый мозг. Ваши переживания нахо­дятся внутри вашего сознания, и характер этого «внутри» иной, чем у положения мозга внутри головы. Кто-то другой может вскрыть вашу голову и посмотреть на ее содержимое, но никто не может вскрыть ваше сознание и заглянуть в него — во всяком случае, одним и тем же способом.

Дело не только в том, что вкус шоколада — это именно вкус, и, следовательно, его нельзя увидеть глазами. Допус­тим, что упомянутый ученый настолько увлекся и забылся, что пытается отследить ваше вкусовое ощущение от шоко­лада, пробуя на вкус ваш мозг, пока вы едите шоколад. Но, во-первых, ваш мозг, наверное, вряд ли вообще напомнит ему по вкусу шоколад. Но даже если бы и напомнил, ему бы все равно не удалось проникнуть в ваше сознание и пере­жить ваше ощущение вкуса шоколада. Он всего лишь обна­ружил бы, сколь бы странным это ни показалось, что, когда вы едите шоколад, ваш мозг изменяется таким образом, что приобретает вкус шоколада, как его воспринимают другие люди. У него было бы свое ощущение вкуса шоколада, а у вас — свое.

Если ваши восприятия переживаются внутри сознания, причем не так, как протекают процессы в вашем головном мозге, то, похоже, восприятия и прочие ментальные состоя­ния не могут быть просто физическими состояниями вашего мозга. Они должны быть чем-то большим, чем ваше тело с его сложной и напряженно действующей нервной системой.

Один из возможных выводов состоит в том, что должна существовать душа, связанная с телом как-то так, что они могут взаимодействовать. Если это справедливо, то вы со­стоите из двух весьма разнородных начал: сложно организо­ванного физического организма и души, которая существу­ет чисто ментально. (Такой взгляд — по очевидным причи­нам — носит название дуализма.)

Однако многие считают, что вера в существование души устарела, что она ненаучна. Все что ни есть в мире состоит из физической материи — различных комбинаций одних и тех же химических элементов. Почему же с нами должно быть иначе? Наши тела развиваются посредством сложных физических процессов из одной-единственной клетки, воз­никающей при зачатии в результате слиянии сперматозои­да и яйцеклетки. Материя накапливается по ходу этих про­цессов постепенно, по мере того, как оплодотворенная яй­цеклетка превращается в младенца с руками, ногами, уша­ми, глазами и мозгом и который уже способен двигаться, чувствовать и видеть, а в конце концов — и говорить, и Думать. Некоторые из нас убеждены, что эта сложная физи­ческая система — достаточное само по себе условие для на­чала ментальной жизни. Почему бы и нет? Да и как можно чисто философскими аргументами доказать, что это не так?

Не может же философия сказать нам, из чего состоят звезды и алмазы, так откуда же ей знать, из чего состоят или не состоят люди?

Тот взгляд, что в людях не ничего, кроме физической материи, и что состояния их сознания суть физические со­стояния их мозга, называется физикализмом (или, иногда, материализмом). У физикалистов нет специальной теории о том, какие же процессы в головном мозге можно отожде­ствить с переживанием, допустим, вкуса того же шоколада. Но они убеждены, что ментальные состояния суть именно и просто состояния мозга и что нет никаких философских ре­зонов полагать, что это может быть иначе. Ну а детали — это дело научных изысканий и открытий.

Идея здесь та, что мы можем узнать, что восприятия дей­ствительно суть процессы в головном мозгу, точно так же как мы когда-то узнали, что подлинная сущность привыч­ных нам вещей такова, что мы не могли бы о ней догадать­ся, не будь она установлена сугубо научными методами. Оказывается, например, что бриллианты состоят из углеро­да — того же материала, что и каменный уголь, только струк­тура атомной решетки у них различная. А вода, как все мы теперь знаем, состоит из атомов водорода и кислорода, хотя оба этих газа сами по себе ничем не напоминают воду.

Поэтому то, что ощущение вкуса шоколада не может быть не чем иным, как сложным физическим событием в вашем мозге, выглядит не более удивительно, чем множество от­крытий, сделанных в отношении подлинной сущности об­щеизвестных объектов и процессов. Ученые уже установи­ли, что такое свет, как произрастают растения, как сокра­щаются мышцы; так что, раскрытие биологической приро­ды сознания — всего лишь вопрос времени. Так думают физикалисты.

А дуалист ответит, что все эти примеры говорят совсем о другом. Когда мы устанавливаем, к примеру, химический состав воды, мы имеем дело с чем-то, что явно находится вне нас и принадлежит физическому миру — с чем-то, что все мы можем рассмотреть и пощупать. Когда мы обнару­живаем, что вода состоит из кислорода и водорода, мы про­сто разлагаем данное вовне физическое вещество на состав­ляющие его физические же элементы. Сущность такого рода анализа как раз и заключается в том, что он не подвергает химическому разложению наше зрительное, вкусовое и так-милъное ощущение воды. Эти ощущения имеют место в на­даем внутреннем опыте, а не в воде, которую мы разлагаем на атомы. Физико-химический анализ не имеет к ощущени­ям никакого отношения.

Для установления того, что ощущение вкуса шоколада на самом деле — это процесс в головном мозге, мы должны были бы проанализировать нечто ментальное — не физичес­кое вещество, доступное внешнему наблюдению, а внутрен­не данное вкусовое ощущение — на языке физических сущ­ностей. Но бесчисленные физические события в головном мозге при всей их сложности никоим образом не могут быть частями, из которых состоят вкусовые ощущения. Физичес­кую целостность можно разложить на более мелкие физи­ческие компоненты, а ментальный процесс — нельзя. Физи­ческие компоненты попросту невозможно включить в мен­тальную целостность.

Существует и еще одна возможная точка зрения, отлич­ная как от дуализма, так и от физикализма. Дуализм утвер­ждает, что вы состоите из тела и души и вся ментальная жизнь протекает в душе. Физикализм — что вашу менталь­ную жизнь составляют физические процессы, протекающие в головном мозге. Но еще одна возможность заключается в том, что ментальная жизнь протекает внутри мозга, но так, что при этом все восприятия, чувства, мысли и желания не являются физическими мозговыми процессами. Это означа­ло бы, что серая масса из миллиардов нервных клеток, со­держащаяся в вашей черепной коробке, — не только физи­ческий объект. У нее множество физических свойств — в ее недрах происходит огромное количество электрохимических процессов и событий, — но также протекают и ментальные процессы.

Точка зрения, согласно которой мозг есть место обитания сознания, но его сознательные состояния имеют не просто и не только физический характер, получило название двуаспектной теории. Она называется так, поскольку предпола­гает, что, когда вы надкусываете плитку шоколада, в головном мозге возникает состояние, или процесс, имеющий две стороны: физическую, включающую разнообразные физико-химические изменения, и ментальную — ощущение вку­са шоколада. Когда этот процесс происходит, ученый, изу­чающий ваш мозг, может наблюдать его физический аспект, а сами вы — изнутри — переживаете этот процесс с его ментальной стороны: вы ощущаете вкус шоколада. Если эта теория справедлива, то сам мозг обладает внутренним изме­рением, недоступным для внешнего наблюдателя, даже если тот прибегает к анатомическому вскрытию. Именно в этом измерении вы переживаете определенным образом вкусовое ощущение, когда соответствующий процесс протекает в ва­шем мозге.

Данную теорию можно сформулировать и так: вы — не тело плюс душа; вы — только тело, но ваше тело (по крайней мере, головной мозг) — это не только и не просто физическая система. Это объект, у которого имеются как физический, так и ментальный аспекты: его можно вскрыть и проанато-мировать, но при этом не обнаружить и не выявить его внут­ренней стороны. Есть нечто такое, что изнутри ощущается как вкус шоколада, потому что у мозга есть внутреннее со­стояние, которое возникает, когда вы едите шоколад.

Физикалисты убеждены, что не существует ничего, кро­ме физического мира, который может быть изучен нау­кой, — мира объективной реальности. Но тогда им нужно каким-то образом изыскать в таком мире место для чувств, желаний, мыслей и восприятий — то есть для вас и для меня.

Одна из теорий, выдвинутых в поддержку физикализма, утверждает, что ментальная природа ваших состояний со­знания заключается в связи последних с явлениями, кото­рые их вызывают, и явлениями, которые они сами вызыва­ют. Например, когда вы ударяетесь коленом и чувствуете боль, эта боль есть нечто такое, что происходит в вашем мозге. Но болезненность боли — это не только сумма его физических характеристик, но однако же и не некое таин­ственное сверхфизическое свойство. Скорее, то, что делает боль болью — это именно такие состояния вашего мозга, которые обычно вызываются ушибами и, в свою очередь, заставляют вас орать благим матом или корчиться и всячес­ки избегать столкновения с травмирующими предметами. А такое состояние мозга может быть чисто физическим.

Но, по-видимому, этого еще недостаточно, что бы нечто стало болью. Верно, конечно, что ушибы причиняют боль, заставляя нас вопить и корчиться. Но ведь боль еще особым образом ощущается, а это, очевидно, нечто иное, чем лю­бые ее связи с причинами и их следствиями, а равно и лю­бые физические свойства, которыми она может обладать, — если только боль на самом деле есть событие в вашем голов­ном мозге. Сам я убежден, что эта внутренняя сторона боли и других осознанных переживаний не может быть как-либо адекватно проанализирована на языке любой системы при­чинных отношений с физическими стимулами и поведени­ем, сколь бы сложны ни были эти отношения.

Получается, что в мире существуют два рода весьма раз­личных вещей: вещи, принадлежащие физической реально­сти и доступные наблюдению извне множеству разных лю­дей; и вещи иного рода, относящиеся к ментальной реаль­ности, которые каждый из нас переживает изнутри собствен­ного опыта. Это справедливо не только по отношению к че­ловеку: собаки, кошки, лошади и птицы производят впе­чатление сознательных существ. Может быть, таковы же и рыбы, муравьи и жуки? Кто знает, где обрывается этот ряд?

У нас не будет адекватной обшей концепции мира до тех пор, пока мы не сможем объяснить, как это соединенное определенным образом множество физических элементов образует не просто дееспособный биологический организм, но сознательное существо. Если бы сознание, как таковое, можно было отождествить с каким-то физическим состоя­нием или структурой, то открылась бы возможность для создания единой физической теории сознания и тела, а сле­довательно, наверное, и для единой физической теории все­го универсума. Однако аргументы против чисто физической теории сознания настолько сильны, что, похоже, единая физическая теория всей реальности в целом невозможна. Физическое познание шло от успеха к успеху, исключив сознание из круга явлений, которые оно пыталось объяс­нить; но в мире, возможно, есть много такого, что не может быть понято средствами физической науки.